Один олигарх спал и видел сон. Разумеется, неприятный, потому что жизнь у олигархов тяжелая и хорошие сны им никогда не снятся. Но этот сон был уж совсем из ряда вон, так что и пересказывать не хочется. Не хочется, но придется - иначе непонятно будет, как началась эта история, которой, между прочим, было суждено изменить судьбы России.

Олигарху снилось, что он идет по тоненькой жердочке и вот-вот упадет вниз, в яму. А в яме кишмя кишат жабы, гадюки и крокодилы, причем последние разевают свои багровые пасти и облизываются длинными липкими языками.

От этих самых противоестественных языков олигарху стало так противно, что спать дальше сделалось совершенно невозможно. Он по-детски всхлипнул, открыл глаза и вдруг увидел, что спальня наполнена переливчатым волшебным сиянием, а откуда-то доносится тихий и мелодичный, будто бы хрустальный звон. Олигарх был человеком материалистического мировосприятия и поэтому сразу же нашел явлению рациональное объяснение. Это светится елка, сказал он себе. Потому что скоро Рождество. А звон оттого, что сквозняк и золотые шары постукивают один о другой.

Тут надобно пояснить, что детство у олигарха было безрадостное и бедное, почти совсем лишенное праздников, и оттого, став богатым и всемогущим, он принялся наверстывать недополученное. К примеру, уже с начала декабря в каждой из ста тридцати восьми комнат его дома стояло по елке, и под каждую елку для хозяина с вечера клали подарки – часы "роллекс", купчие на швейцарские шато и видеопленки с компроматом на политических недоброжелателей. Утром олигарх разворачивал скрипучую фольгу, смотрел на подарки и радовался. Конечно, и грустил тоже, по поводу безвозвратного детства, но утешал себя соображением, что лучше поздно, чем никогда.

Полежал он на своей пуховой перине, вспоминая противный сон, и вдруг слышит - кто-то его зовет: "Боря, Боренька". Олигарх очень удивился, потому что последние десять лет его все называли толь ко по имени-отчеству, даже жена и дети, иностранцы же звали "мистер", "сеньор" или "мосье" и прибавляли фамилию (только японцы называли сначала фамилию и потом прибавляли "сан").

Повернул олигарх голову и видит, что светится никакая не елка (на ночь лампочки-то выключили, он совсем про это забыл), а полупрозрачная дама в бриллиантовой короне и с сияющей палочкой в руке, да и звенят не стеклянные шары - маленькие хрустальные колокольчики на радужном платье.

Сначала олигарх подумал, что подчиненные решили сделать ему не вполне скромный подарок, но, заметив, что прекрасная незнакомка просвечивает насквозь, догадался: это фея.

"М-м-м, здравствуйте. Вы мне снитесь?" - спросил он и на всякий случай незаметно запустил руку под подушку, где находилась кнопка вызова охраны.

"Нет, Боря, я тебе не снюсь, - строго, но в то же время ласково (бывают такие чудеса) сказала волшебница. - Я добрая фея Лимузина, и я явилась сюда, чтобы сделать себе подарок". - "То есть как себе"? - удивился Борис Абрамович (будем уж называть олигарха по имени-отчеству, а то как-то не по-людски получается). - Но, собственно, насколько я помню из детской литературы, феи м-м-м обычно дела ют подарки м-м-м не себе, а тем, к кому приходят". - "Это правда, - согласилась Лимузина, - но сегодня день моего ангела, и я решила себя побаловать".

На душе у олигарха стало неспокойно - он вовсе не был уверен, что подарок, который задумала сделать себе фея, сулит ему, Борису Абрамовичу, что-то хорошее. Ведь всем известно, что сказочные волшебницы отличаются определенной негибкостью в своих представлениях о добре и зле. "А при чем здесь я?" - осторожно спросил он, положив палец на заветную кнопочку.

"Лучший подарок для доброй феи - сделать кому-нибудь добро. Сегодня я придумала вот что: найду самого несчастного человека в самой несчастной стране и сделаю его счастливым".

Борис Абрамович немного успокоился, но в то же время и обиделся: "Ну, насчет самой несчастной страны м-м-м - допустим. Однако с чего вы взяли, что в этой стране самый несчастный - именно я?" - "Потому что тебя, мальчик Боренька, не любят девяносто девять целых и девятьсот девяносто девять тысячных процента обитателей этого государства - разумеется, из тех, кто слышал о твоем существовании", - грустно сказала Лимузина.

У олигарха упало сердце. "Неужели так много? А моя служба информации утверждает, что меня не любят только восемьдесят четыре процента". - "Твоя служба информации врет. Ты - самый нелюбимый человек во всей Российской Федерации. А политик, которого никто-никто не любит, - несчастнейшее существо на свете. Он как балерина без ног или продавец без товара. Ведь политик и есть продавец, он покупает голоса в обмен на любовь. Чем больше любви у него на прилавке, тем больше голосов ему достается".

"А Гайдар? - встрепенулся олигарх. - Его тоже никто не любит". - "Да, сначала я собиралась наведаться к мальчику Егорке, тем более что... – Фея запнулась - видимо, не хотела говорить Борису Абрамовичу неприятные вещи, но из-за своей природной честности все же закончила:

- ..Тем более что он мне нравится гораздо больше, чем ты. Но мальчика Егорку все-таки любят целых полтора процента жителей: интеллигентные пенсионеры западнической ориентации, матери-одиночки с двумя высшими образованиями и сотрудники толстых литературных журналов. Если бы я выбрала мальчику Егорку, это было бы нечестно". - "Почему вы всех называете мальчиками"?" - поинтересовался Борис Абрамович, чтобы потянуть время - еще не решил, жать на кнопку или нет. "Потому что вы для меня и есть мальчики. Мне всех вас жалко. А тебя жальче всех. Вот я и захотела сделать тебя счастливым. Дам тебе то, о чем ты мечтаешь - сделаю тебя президентом России. Хотя лучше бы, конечно, Егорку", - вздохнула Лимузина. "Ну, сделать Мямлика президентом не под силу даже фее, - мстительно заявил олигарх. - Он навсегда останется со своими полутора процентами".

"Вовсе нет. В образе, как ты выражаешься, мямлика" скрыт огромный электоральный потенциал. Уж как минимум 25% голосов в первом туре я Егорке обеспечила бы. А во втором туре за него проголосовали бы все, кто боится этого ужасного мальчишку на букву З."". - "Двадцать пять процентов? - недоверчиво переспросил Борис Абрамович. - Гайдару? Вы, госпожа Лимузина, должно быть, шутите".

Фея взмахнула волшебной палочкой и рассыпала по комнате шлейф ярких, медленно гаснущих звездочек. "Боря, ты ведь хорошо успевал по арифметике - значит, умеешь считать. Половина избирателей - женщины. Это сколько будет? Правильно: пятьдесят процентов. А что такое женщина в электоральном смысле?" Олигарх подумал-подумал и не нашелся, что ответить.

"Женщина соединяет в себе два могучих инстинкта: инстинкт жены и инстинкт матери, причем второй с годами делается на много сильнее первого. На него и нужно ставить. Образ мямлика" импонирует материнскому началу в избирательницах. Егорке нужно всего лишь избавиться от своего ужасного зачеса, почаще шмыгать носом, выглядеть неухоженным и, конечно, не использовать слова длиннее трех слогов - это разрушает имидж заброшенного ребенка".

Не так глупо, подумал Борис Абрамович. Хорошо, что она не отправилась к Гайдару. Пожалуй, имело смысл повернуть разговор в деловое русло.

"Проблема в том, - пояснил он плохо информированной небожительнице, - что в этой стране м-м-м не любят евреев - это исторический факт. Мои м-м-м имиджмейкеры говорят, что ни по внешности, ни по национальности я не подхожу для роли публичного политика. Поэтому я сам в президенты не лезу, а действую м-м-м из-за кулис".

Фея неодобрительно покачала головой:

"Боря, твои имиджмейкеры - глупые и жадные мальчишки, которые плохо учились в школе, да еще в советской. Поверь мне, в России очень любят евреев, просто души в них не чают. Только настоящих евреев, а не тех, которые прикидываются черкесами, бурятами или чукчами. В России все уверены, что евреи очень умные и хитрые - с ними не пропадешь. Так что ничего не бойся, не прячься за чужие спины. Выходи на выборы, и ты обязательно победишь - с моей помощью".

Тут олигарх руку из-под подушки вынул, взял со столика блокнот и приготовился записывать.

"Первым делом, - начала наставлять его Лимузина, - определи, кому ты хочешь понравиться".

Борис Абрамович доложил: "В настоящий момент ведется работа посредством телезомбирования по двум направлениям. Избирателя с интимно-предметным восприятием действительности (между собой мы таких называем одноклеточными") ведет обозреватель Сережа. Избирателя с интеллектуальными запросами ведет обозреватель Миша". - "Знаю, видела, - перебила Лимузина. - Твой обозреватель Сережа - враль и прощелыга, но свое дело знает. А вот обозревателя Мишу гони в шею - он только распугивает интеллигентов. Да и вообще, я вижу, что ты ничего не смыслишь в устройстве человеческой души. Лучше уж я сама подберу тебе электорат".

Она оценивающе осмотрела Бориса Абрамовича, и он съежился под ее мерцающим взглядом. "Больше всего тебе подойдет образ той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, - вынесла вердикт волшебница. - Это и должно стать подсознательным слоганом твоей кампании. Имидж Воланда неотразим для шестидесяти трех процентов женщин и тридцати восьми процентов мужчин, включая самые активные электоральные психогруппы: людей творческого склада, людей авантюрного склада, людей романтического склада и людей со скверным характером... Придется над тобой поработать. Я избавлю тебя от привычки мекать и глотать слова, расправлю тебе плечи, за одну ночь выращу на твоем подбородке эспаньолку, заострю тебе уши и вставлю в глаза молнии. Ну, а что до густых бровей домиком и алых губ - с этим справятся твои визажисты..." Фея говорила еще долго и улетела только под утро. Борис Абрамович прямо употел, записывая.

Утром на пресс-конференции он объявил о своем намерении баллотироваться в президенты. Сказал только четыре слова: "Следующим президентом России буду я", - и улыбнулся, проверяя на журналистках эффект источающего молнии взгляда. Взгляд действовал безотказно: журналистки начинали розоветь, губки у них приоткрывались, а зрачки расширялись.

Борис Абрамович был в черном плаще с алым подбоем, через плечи перекинут длинный белый шарф. По чеканному шумерскому лицу блуждала загадочная улыбка, на пальце посверкивал искорками перстень с черным опалом в виде мертвой головы. От всегдашнего суетливого многословия не осталось и следа.

"Что вы думаете о ваших соперниках?" - спросили его. Он ответил: "Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Ну, легкомысленны, но и милосердие иногда стучится в их сердца. Только чеченский вопрос испортил их...." Когда после пресс-конференции вышел в фойе, подслушал, как корреспондент враждебного телеканала ТВН, волнуясь, говорит в камеру: "Сегодня мелкий бес внезапно превратился в Мефистофеля".

Триумф, это был настоящий триумф! В углу просторного холла, у телевизора, толпились люди. Олигарх мельком глянул на голубой экран и замер.

Выступал главный теоретик правых сил. "Я столько сделал для страны, а меня никто не любит, - жалобно говорил политический оппонент Бориса Абрамовича. - Раньше вон ничего не было, а теперь все есть. Хочешь колбасу - есть. Хочешь джинсы - есть. Хочешь чай со слоном - есть. Забыли, как за гречкой и порошком Лотос" в очереди давились?" Манера говорить у главного либерала изменилась до неузнаваемости, но еще более разительная перемена произошла в его внешности. Лысина реформатора беззащитно поблескивала, галстучек на сиротской резинке съехал набок, к лацкану куцего пиджачка присох яичный желток, а дужка очков была склеена изоляцией.

"Господи, - запричитала уборщица, по-матерински прижимая к себе швабру. - И чего взъелись на человека? Всю жизнь на нас, паразитов, положил, а никакой благодарности".

Сука полупрозрачная, мысленно ахнул олигарх, все-таки наведалась к своему "мальчику Егорке"!

Глава 1

Хаджи Муратов спустился с гор, чтобы немножко повоевать. Его мюридам стало скучно отсиживаться в мрачных ущельях, а еще нужно было отомстить неверным за великого Имама, коварно убитого прилетевшей из неба ракетой.

Ехали на грузовиках по гладкому шоссе. Время от времени попадались заставы, но, слава Аллаху, русские падки на бакшиш, а серебра у Муратова было много. Он уже начал думать, что сможет доехать по широкой равнине до самого главного города гяуров, который, если верить телевизору, сиял разноцветными огнями и совсем не знал, что такое война. Но на рассвете, у въезда в большой поселок, названия которого наиб не запомнил, удача от него отвернулась. На горе поселку начальник кордона оказался очень честным, а может быть, очень глупым. Он не взял денег и стал стрелять.

Нукеры убили упрямого офицера и его людей, но после этого ехать дальше стало нельзя. Воины рассыпались по сонным улицам, для острастки постреливая по окнам домов, а со всех сторон уже стекались солдаты и казаки.

Пускай здесь, решил Хаджи, это место не хуже всякого другого. И пожалел только, что не запомнил, как называется селение, где ему суждено встретиться с Аллахом.

Посреди поселка был большой белый дом с толстыми стенами, окруженный высокой оградой. В таком можно долго обороняться.

Люди Муратова вбежали в вестибюль, расположились у окон, высунули наружу стволы автоматов и начали стрелять. Однако гяуры на огонь вдруг отвечать перестали, хотя на улицах становилось все больше бронетранспортеров, а в небе гудели боевые вертолеты.

Потом к наибу подошел Курбан и сказал:

- Плохо, Хаджи. Они не стреляют, потому что это больница.


Глава 2

Получив известие о том, что чеченские абреки захватили больницу, где находятся сотни мирных обывателей, премьер-министр Виктор Степанович Лорис-Меликов обернулся к образам и перекрестился. Настал час, которого он со страхом ждал с того самого дня, когда решил ступить на поприще общественного служения. Он знал, что рано или поздно судьба поставит его перед выбором, который на самом деле выбором не является. Виктор Степанович всегда говорил, что человек, посвятивший свою жизнь народу, перестает принадлежать себе. Теперь настало время, когда эти слова придется подтвердить делом.

- Подготовить мой самолет, - сказал он помощнику. - Я вылетаю.

Помощник напомнил:

- Вас просила позвонить Ариадна Аркадьевна.

- Да-да, после, - кивнул Лорис-Меликов и пообещал себе, что о жене пока думать не будет - сейчас требовалась непреклонная твердость.


Глава 3

Мюриды почтительно наблюдали, как Хаджи, опустившись на колени подле стенгазеты "Наша забота - здоровье трудящихся", молится Всевышнему.

- Вразуми, научи, - шептал Муратов, прижавшись лбом к холодному линолеуму. - Как поступить? Нельзя, чтобы пострадали невинные.

Больницу обложили со всех сторон. Мюриды попытались было выпустить через служебный вход хотя бы рожениц, но стоило двери чуть приоткрыться, как с площади, не разбирая, ударили из крупнокалиберного пулемета – одну женщину убили и двух ранили.

Как вывести отсюда больных и врачей, чтобы не путались под ногами и не мешали воевать? Ведь Пророк сказал: "Да не будут твоими врагами малые и слабые".

Аллах не давал ответа. Видно, Сам не знал, как тут быть.


Глава 4

Аэропорт "Минводы" остался позади. Министерский кортеж на сумасшедшей скорости несся мимо пыльных станиц.

Лорис-Меликов еще раз спросил себя, уже безо всякой надежды: быть может, существует какой-нибудь иной выход?

Нет, иного выхода не было.

Разумеется, идти на поводу у разбойников нельзя. Довольно один раз уступить - и начнется целая вакханалия похищений и захватов заложников. Каждая жизнь, выкупленная сегодня, завтра и послезавтра, отольется сотнями и тысячами смертей. Нет-нет, тысячу раз правы израильтяне: никаких уступок, никаких сделок, никакого торга. Заплатить кровавую цену один раз, чтобы не пришлось платить вновь и вновь. Он, Лорис-Меликов, властью, данной ему Богом и государем, берет ответственность на себя.

Пользуясь тем, что адъютант заклевал носом, премьер-министр украдкой выудил из-под рубашки золотой медальон и поцеловал спрятанную в нем женскую фотографию.

Прости, мое сокровище, и не осуждай. - Полковник. - Виктор Степанович осторожно тронул адъютанта за плечо, - Алоизий Христофорович, проснитесь. Соедините-ка меня, голубчик, с Муратовым.


Глава 5

Телефон в кабинете главврача, не подававший признаков жизни уже много часов, оглушительно затрезвонил. Курбан доложил, что с наибом хочет говорить самый главный гяурский начальник Лорис-Меликов, лютый враг чеченского народа.

Хаджи взял трубку с тяжелым чувством. Знал, что сейчас услышит. Министр скажет: сдавайся, Муратов, и тогда я позволю невинным выйти наружу. Иначе твое имя будет навеки опозорено, а твоя честь вываляна в грязи.

- Я, - коротко сказал Хаджи в микрофон и закрыл глаза, еще не решив, как будет отвечать. Как жаль, что Аллах в бесконечной мудрости Своей запретил самоубийство.

- Хаджи Муратов, вы меня слышите? - донесся голос, знакомый наибу по телевизору.

- Да.

- Хаджи Муратов, это вы? - спросил Виктор Степанович, не уверенный, что односложно отвечавший человек достаточно знает русский. - Я не стану вести с вами переговоры до тех пор, пока все больные и медперсонал не будут освобождены. Вы меня поняли?

Молчание.

- Вместо всех этих людей предлагаю в заложники себя, - сказал Лорис-Меликов, отчетливо выговаривая каждое слово.

Тут он вспомнил, что не так давно один из политиков в предвыборной ажитации уже предлагал обменять себя на всех кавказских пленников чохом, и поспешил добавить:

- Это не демагогия, Муратов. Я приду к вам, а вы откроете двери и всех отпустите. В обмен на девятьсот гражданских лиц вы получите премьер-министра России. Выгодная сделка, соглашайтесь. И тогда я выслушаю все ваши требования.

В запечатанном конверте лежал приказ, составленный еще в самолете: через десять минут после того, как из больницы выйдет последний заложник, нанести по зданию бомбовый удар - и вперед, на штурм. Под обломками погибнут все злодеи, а вместе с ними и Виктор Степанович Лорис-Меликов, но после этого ни один террорист больше не посмеет брать российских подданных в заложники. Никогда.

Хаджи подумал: вот оно - чудо, явленное Аллахом. Честь будет спасена, и сдаваться не придется. Еще повоюем. Подумал и так: если бы все министры Белого Царя были как этот, то, может, и независимости не нужно. Вслух же сказал:

- Воины Ислама за женщин и больных не прячутся. Придержи своих шакалов, чтоб не стреляли. А сам не приходи. Зачем ты мне?


Глава 6

Последним из ворот вышел главврач - это было в 18.07. Он немного постоял, обернувшись к больничному корпусу, словно хотел с ним попрощаться, и бегом пересек пустую площадь.

В 18.30 начался обстрел, потом бомбардировка. Бой же шел еще много часов - сражались сначала на первом этаже, потом на втором, на третьем, на четвертом и, наконец, на крыше.

Была уже глубокая ночь, когда в актовый зал гимназии, где расположился Временный штаб, вошел уездный воинский начальник и с поклоном поставил на стол перед Лорис-Меликовым отрезанную голову Хаджи Муратова.

- Ваше высокопревосходительство, живых ни одного не взяли, - развел руками генерал.

Голова абрека была сверху бритая, а снизу заросшая густой черной бородой. Открытые глаза оказались голубыми. Они свирепо смотрели куда-то сквозь премьер-министра, но в целом мертвое лицо выглядело спокойным и даже, пожалуй, безмятежным.

East is East, West is West, печально подумал Виктор Степанович, которого второе рождение настроило на поэтический лад. Очевидно, придется отпустить этих диких детей гор на волю. Пусть живут себе как хотят. Насильно мил не будешь.

"Доктор, это случилось снова". Генерал тяжело опустился на кушетку, сцепил крепкие узловатые пальцы и горько покачал головой.

"Да, я видел по телевизору. - Соломон Борисович с участием покивал. - Вы располагайтесь на кушетке поудобнее, вытяните ноги. Сеанс будет долгим.

Признаться, я никогда еще не встречался с таким головоломным случаем. Разве что в восемьдесят втором, когда еще работал в сфере психотерапии. У одной пациентки наблюдался странный синдром. Очень любила принимать гостей. Целый день провозится у плиты, наготовит всяких разносолов, а перед тем как подавать на стол, вдруг ощущает непреодолимый позыв плюнуть в каждое блюдо. И плевала, ничего не могла с собой поделать. Потом выяснилось, что, когда она была грудным младенцем, ее мать всякий раз перед кормлением плевала себе на сосок - ей казалось, что так гигиеничней. Представляете?

Тогда-то я и решил заняться психоанализом. Чтобы докопаться до сути проблемы, я должен вскрыть корневую систему вашего патогенного бессознательного, выявить парадигму невротической симптоматики. Вы рациональный, зрелый, волевой человек. Ваша странная аномалия безусловно носит аффектный характер и сублимирует некий разрушительный позыв.

Расскажите, как это произошло на сей раз". Генерал тяжело вздохнул и стал рассказывать.

Шел митинг протеста против антинародного режима. Речь была подготовлена заранее. Он собирался говорить о катастрофической бездуховности неокомпрадорской буржуазии. Вдруг, когда по конспекту следовало повернуть к идее человеколюбия и соборности, он ни к селу ни к городу, глядя прямо в нацеленные телекамеры, выкрикнул злополучную фразу: "А виноваты во всем жиды! Хороший жид - мертвый жид!"

И это уже в третий раз за минувший год... Безумно стыдно. Не говоря уж о том вреде, который наносят эти безобразные припадки народно-патриотическому делу. Некоторые товарищи вновь поставили вопрос об исключении генерала из партии - и если б не боевые заслуги, если б не четыре боевых ранения, полученных в боях с афганскими сионистами, то выгнали бы с треском и позором. Зиновий Андреевич выручил, опять взял на поруки, но при расставании руки не подал. И пришлось проглотить. Закончил генерал на молящей ноте, в обычной жизни совершенно ему несвойственной: "Помогите, доктор. Спасите меня. Сделайте что-нибудь!

Это как мина замедленного действия - никогда не знаешь, когда произойдет взрыв. А может быть, меня прозомбировали тайные враги России? Или я сумасшедший?"

Соломон Борисович выслушал внимательно, строча золотым "паркером" в блокноте. "С психическим здоровьем у вас, милейший, все в полном порядке. А зомбирования никакого не существует. Чушь это все, враки. Тут другое: истинная причина вашей спонтанно проявляющейся юдофобии полностью вытеснена в подсознание. Работа психоаналитика - помочь вам в локализации травматического очага. Давайте искать вместе. Будем постепенно двигаться в прошлое. Если понадобится, дойдем хоть до эпохи еврейско-монгольского ига. - Доктор коротко улыбнулся, давая понять, что шутит и что так далеко в историю забираться не придется.

- Ваши приступы - классическое проявление PSTD".
- "Что?" - приподнялся генерал, решивший, что недослышал.
"Лежите-лежите. У вас post-traumatic stress disorder. Посттравматический синдром. Где-то в вашем прошлом таится психическая травма, связанная с евреями. Вы готовы вскрыть механизм своего подсознания? Предупреждаю, что дело это неприятное и даже страшное. Никогда не знаешь, что может выплыть".
- "Я не робкого десятка", - улыбнулся генерал, но от слов психоаналитика по сердцу пробежал холодок.
"Тогда приступим. - Соломон Борисович включил магнитофон. - Начнем с современности - так уж, для порядка. Скажите, много ли среди ваших соратников евреев?"

Генерал удивился. Ему никогда не приходило в голову различать людей по национальному признаку - был бы человек хороший. Да и партия, к которой он принадлежал, отстаивала интернационализм и твердо держалась ленинско-павловских принципов (в смысле, не принципов академика Павлова, а принципов Павла, для которого несть ни иудея, ни еллина).

"Право, не знаю. Может быть, московский гауляйтер Ампиров? В его внешности есть что-то семитское".
- "Он не уводил у вас жену? Не делал скрытых гомосексуальных намеков? Не вызывал в вас тайного мазохистского или садистского влечения? Прошу говорить совершенно откровенно - не нужно ничего скрывать".
"Господь с вами! - даже растерялся генерал.
- У нас с Ампировым добрые товарищеские отношения". - "Может быть, в вашей жизни когда-либо прежде имела место личная драма, в которой был повинен еврей?"
- "Да нет же, уверяю вас! Разве что в Афганистане, когда душманы и зеликманы взяли меня в плен. Они грозились сделать мне обрезание, но я убил часового и бежал".
- "Стало быть, вы выплеснули фрустрационный импульс на часового. Нет, это не та травма, которая нам нужна".

Соломон Борисович задумался.

"Хорошо, давайте двигаться дальше в прошлое. Вам, вероятно, пришлось немало хлебнуть с пятым пунктом во времена брежневизма?"
- "Как всем. Долго не выпускали в загранкомандировки, и в партию из-за национальности приняли только с шестого раза. Но это в порядке вещей - такое уж было время. Я относился с пониманием, и зла на евреев не держу, честное слово". Он вспомнил, как в шестьдесят седьмом его бессовестно завалили на вступительных экзаменах в Военно-политическую академию.

Фимка Гурвич, отличный парень, после шепнул: "Ты, Алик, не виноват - просто квоту русских на этот год уже набрали". И еще потом, в семьдесят восьмом, когда из генштаба безо всяких объяснений вдруг перевели в Вычегду, начальник отдела генерал Шмуэльсон по секрету сказал: "Ты замечательный работник, но я ничего не мог сделать. Сказали на парткоме: у тебя в отделе и так двое русских. Не Селедкина же мне гнать - у него жена парализованная".

"Нет, - решительно сказал генерал вслух. - Ерунда все это. Я всегда говорил, что целеустремленный человек сумеет пробиться, несмотря на пятый пункт. И пробился. Как видите, я генерал-полковник, хоть и стопроцентный русак. Отец - Емельян Патрикеевич, мать - Арина Святогоровна".

Врач проницательно посмотрел генералу в глаза. "Я вижу, что вы говорите правду. Ладно, тогда давайте двигаться дальше, в пятидесятые. Время было трудное, борьба с космополитизмом, дело русских врачей-вредителей. Наверняка это коснулось и вашей семьи?"
- "Конечно коснулось. Но меньше, чем других. Дедушке профессору пришлось, конечно, посидеть, но недолго. Бабушке однажды на рынке плюнули в лицо. Меня в училище обзывали наймитом мирового славянства" и раз пытались устроить темную, но я сумел постоять за себя".
- "Значит, и тут ничего... А где вы были во время войны?"
- "В оккупации, мы же со Смоленщины. Но я был совсем маленький, ничего не помню". Соломон Борисович заглянул в карту, весь вдруг как-то напрягся и стал удивительно похож на хищную клювастую птицу. "Так-таки ничего? - вкрадчиво повторил он. - Но во время освобождения вам было уже семь лет. Это странно. Очень странно".
- "Самому странно. Очевидно, у меня поздно стали воспоминания формироваться. Время голодное, витаминов не хватало". Но доктор уже не слушал - чиркал что-то ручкой в блокноте.
"Наша проблема там, - азартно сказал он. - Девяносто четыре процента патогенных психотравм генерированы в раннем предпубертате. Придется прибегнуть к гипнозу".

Он включил кассету с записью журчащей воды, закачал у лежащего генерала перед глазами блестящим брелком. "Расслабьтесь, ни о чем не думайте, смотрите на искорки".

Генерал честно попытался расслабиться, но выходило плохо - ведь всю жизнь приучал себя к собранности.

- "С кем вы жили в оккупации? С родителями?"
- "Я сирота. Родители умерли рано, я их не помню. Я жил с бабушкой по материнской линии".
- "Как она вас называла?"
- "Алькой", - улыбнулся генерал. Мягким старушечьим голосом Соломон Борисович засюсюкал: "Для, Алечка, внучек, проснись. Это я, твоя бабуля, пора вставать". Генерал поневоле хмыкнул - до такой степени носатый доктор был не похож на покойную бабу Мотрю, но в следующий миг вдруг случилось чудо. Пространство замутилось, подернулось пленкой, стало совсем темно, и остался только зовущий голос... "Аля, Алечка, проснись. Вставай скорей, беда!" Шестилетний Алька открыл глаза и захныкал. За окнами было темным-темно. Откуда-то из ночи доносились крики, шум выстрелов. Мама испуганно куталась в платок. Отец, заведующий сельской рюмочной, был бледен и весь дрожал. Картавый механический голос, многократно усиленный динамиками, вещал: "Жители Петговки, жители Петговки, ваша дегевня выбгана евгейским командованием как объект для акции возмездия. Вы дали пгибежище пагтизанам. Ваши дома будут сожжены. Выходите на площадь и ничего не бойтесь". Время от времени механический голос умолкал, и тогда доносилось зловещее завывание "Хава-Нагилы".

Алька был маленький, но страшное слово "каратели" уже знал. У него застучали зубы. "Надо спрятаться в подпол", - сказала баба Мотря. "Если из дома никто не выйдет, устроят обыск, - скороговоркой произнесла мама. - Найдут и вытащат. Или закидают гранатами. Солдатня вся пьяная, озверелая. Бери Альку и прячьтесь. А мы с Емельяном пойдем. Вырасти Альку хорошим человеком..."

Соломон Борисович кашлянул, и видение исчезло. Генерал лежал на кушетке, смотрел в потолок, по лицу стекали слезы, но он этого не замечал.

"Ну что, вспомнили? - нетерпеливо спросил доктор. - Вы что-то такое бормотали, но я ничего не понял. Какие-то партизаны. При чем тут партизаны?"

Генерал проглотил комок, ответил коротко и скупо, по-военному: "Вспомнил. В ноябре сорок третьего еврейская зондеркоманда провела у нас в Петровке акцию устрашения. Половину деревенских расстреляли, остальных отправили в гетто. И не будем больше об этом, ладно? Вы свою работу выполнили - освободили мне подсознание, или как там это у вас называется. Спасибо. Вот вам за ваш труд". Положил на стол две тысячи шестьсот семьдесят рублей, сто долларов по курсу Центробанка, - американской валютой не пользовался принципиально.

Вышел на бульвар, вдохнул свежий воздух. Отпустив машину, шел по аллее, сцепив руки за спиной. Снежинки садились на мерлушковую папаху. Да, эта нация принесла нашему народу много горя, думал генерал, но ведь сын за отца не ответчик. Пусть мертвецы лежат в своих могилах и не тянут за собой живых. Бог с ним, с кровавым прошлым. Будем дружно жить все вместе. Аминь.